Киев получил важный козырь в противостоянии с Россией

Владимир Зеленский анонсировал масштабные реформы в украинской армии. Главной задачей в обозримой перспективе он назвал рост зарплат военнослужащих, но также затронул и вопрос частичной демобилизации.

В своем телеграм-канала Зеленский написал: «В течение апреля были согласованы ключевые направления реформы: военное командование и правительство определили формулу изменений.

В мае, состоится согласование всех ключевых деталей. В июне реформа стартует».

В приоритете у ВСУ «увеличение денежного довольствия с учетом принципа справедливости». Минимальная планка для тыловых должностей — не ниже 30 тыс. гривен (примерно 51 тыс. руб.), а для тех, кто на боевых, — «больше в разы».

Командиры, боевые сержанты и офицеры, по задумке, должны получать «достойный и ощутимо повышенный уровень выплат». Сейчас, по данным «Страна.ua», у тыловиков выходит около 21 тыс. гривен (36 тыс. руб.), у офицеров — порядка 25–30 тыс. (42–51 тыс. руб.).

Зеленский также заявил, что пехотинцам на передовой необходимо поднять зарплату до 250–400 тыс. гривен (425–680 тыс. руб.) — в зависимости от выполнения боевых задач. На сегодня, пишет «Страна.ua», максимум для этой категории — 100 тыс. гривен (170 тыс. руб.), и то при условии, что бойцы находятся на линии фронта целый месяц.

Кроме повышения выплат, реформа предусматривает и частичную демобилизацию части военнослужащих ВСУ.

С начала 2026 года Украина сделала ставку на усиление обороны за счёт массового применения дронов. Спустя более, чем четыре месяца боевых действий можно подвести некоторые итоги того, как эта тактика сказалась на ходе спецоперации.

Применение беспилотников со стороны противника продолжает расти. На ряде участков дело дошло до того, что безопасного тыла нет даже на удалении 50 км. Особенно активно ВСУ задействуют дроны-ретрансляторы и дроны-«матки», чтобы бить вглубь российской территории.

Это позволяет наносить ощутимый урон там, куда раньше фронтовые дроны противника просто не доставали. Такая тактика серьёзно затрудняет снабжение и приводит к дополнительным потерям — и в технике, и в людях.

Снабжение передовых позиций ВСУ во многих местах тоже идёт через дроны — как наземные, так и воздушные. Это позволяет противнику удерживать плацдармы на реке Оскол, а также позиции, которые с нескольких сторон фактически отрезаны от тыла. Плюс ко всему, снижается урон, который несут украинские подразделения снабжения.

В условии засилья беспилотников на фронте, роль украинской пехоты свелась к тому, чтобы отсиживаться в блиндажах и пытаться выжить во время наших штурмов. Большой вопрос состоит в том, насколько финансовая мотивация поможет Киеву качественно усилить наступательные возможности. Эти и другие вопросы мы обсудили с военным обозревателем Владом Шлепченко.

— Влад, что значит озвученный Зеленским проект в практическом смысле? Насколько увеличение выплат позволит Украине нарастить количество контрактников и замотивировать военных?

— Ни насколько. По очень простой причине — у них линия боевого соприкосновения уже не первый год держится ни на добровольцах, ни на контрактниках, а на «бусифицированном контингенте». То есть, людей, которых они ловят на улицах, как скот, затаскивают в эти центры ТЦК, и потом в автобусах с решётками на окнах везут к линии фронта.

И там эти люди сидят под атаками дронов. Им по рации передают, что, например, летит «Баба-Яга», и они прячутся в свои блиндажи. Потому что «Баба-Яга», вылетая, очень часто имеет задачу бить по любой живой силе, которую она только видит. А операторы этого дрона не сильно разбираются, кого они там видят.

Поэтому никакие выплаты, повышения или понижения вообще никак не скажутся на том количестве живой силы, которую Украина может привлекать к этому конфликту. Но в какой-то степени это может сказаться на дополнительной мотивации. Например, набор в дроноводы. Или на работе репрессивного аппарата, который обеспечивает отлов живого «мяса».

Но при том размахе коррупции и поборов, которые развернуты у ТЦКашников, это скорее прибавка к зарплате, не более того. Поэтому это чистой воды популизм, связанный с тем, что им выделили на 90 миллиардов транш помощи со стороны Евросоюза, и в Киеве принялись сейчас осваивать эти деньги.

— Что для нас значит новость о реформах в украинской армии? Западная помощь становится все значимее, и мы это можем видеть по ежедневным сводкам воздушных ударов противника. Как Россия должна на эти вызовы реагировать?

— Для России эта новость не значит практически ничего. Ситуация уже несколько лет такова, что самым главным противником и врагом России является… сама Россия. Груз накопленных издержек, ошибочных решений, незакрытых проблем, не компенсированных ничем и никак. Сюда же продолжающаяся косность в принятии ключевых решений, неэффективность кадров…

Немногие заметили, что у ВКС сменился главнокомандующий. Может быть, это как-то связано с тем, что у нас фактически каждую неделю, а, по сути, практически ежедневно горят стратегически важные предприятия, нефтебазы, нефтеперерабатывающие заводы.

Но лично я не думаю, что со снятием господина Афзалова ситуация радикально изменится, потому что это институциональная проблема. России, как огромному государству, которое находится под постоянными массированными ударами, нужны не просто воздушно-космические силы.

Нам нужны отдельно силы ПВО в качестве самостоятельного вида ВС с собственным главнокомандующим, собственной зоной ответственности, возможностью принимать решения по штатно-организационным структурам. С бюджетом, возможность заказывать определенные виды вооружения и так далее.

Это давно было очевидно компетентным людям. Но, как мы видим, до сих пор ничего не сделано.

— Как сейчас обстоят дела в технологической составляющей конфликта? Что делается для того, чтобы выйти из сложившегося тупика на фронте, когда беспилотники не позволяют совершать броски или какие-то продвижения?

— Вы совершенно правы — тупик на фронте напрямую связан с беспилотниками. Соответственно, выход из этого тупика там же, где и вход — через нейтрализацию беспилотников. Прежде всего, это вывод на качественно новый уровень работы с нашими дронами, с средствами радиотехнической разведки РТР и наблюдением за полем боя.

Другими словами, речь идет о том, чтобы обнаруживать пункты управления вражескими дронами, ретрансляторы и уничтожать их.

Второй момент — войскам на поле боя нужна многоразовая бронетехника. Например, тяжелые гусеничные бронетранспортеры на танковом шасси. У нас сейчас произошёл распад огня и манёвра. Это сочетание, которое обеспечивает победу на поле боя для Сухопутных сил. Огонь у нас остался, а манёвра нет.

Этого можно достичь, убрав из имеющейся техники башню, превратить боевое отделение в десантное, оснастить их противоминными тралами. Это позволит проводить механизированные штурмы, но не ближайших посадок, а до тыловых позиций, с которых противник запускает дрона.

Пока этот вопрос не решен — у нас нет прорывов, нет выхода на оперативную глубину, нет пробития полосы тактической обороны противника. Поэтому мы сталкиваемся с ситуацией, когда вязкая борьба идет за отдельные посадки. Города берутся с огромным напряжением сил в течение многих месяцев.

У нас процесс шёл в обратную сторону: очень быстро оказалось, что наша штатная бронетехника вообще никак не живёт на поле боя. Логистика, построенная на КамАЗах и Уралах, не живёт на нынешнем поле боя. И тогда пошла тенденция к уменьшению техники.

Наши бойцы стали пересаживаться на какие-то буханки, багги и мотоциклы. Появились штурмовозки — легковые машина с опиленной крышей и демонтированными дверями. Но эта идея тоже дошла до своего предела эффективности, исчерпала себя и больше она не работает.

— Почему?

— Во-первых, всё это время происходило насыщение поля боя FPV-дронами. Во-вторых, эти средства имеют Серьезные недостатки. В межсезонье, весна-осень, когда дороги представляют из себя смесь грязи и воды, вся эта лёгкая техника очень легко там вязнет.

Помимо этого, такая техника никак не защищает бойцов от артиллерийского и даже миномётного огня. Все поражается осколками, шрапнелью, кассетными боеприпасами и т.д.

Ну и еще один момент, о котором не говорят, но который очень важен. Если мы поднимаемся на стратегический уровень, то необходимо ломать экономику Евросоюза. Потому что Евросоюз – это тот геополитический игрок, на территории которого уже развернуты десятки заводов, которые в режиме нон-стоп на очень высоком технологическом и техническом уровне производят беспилотники для Украины.

Оттуда идет финансирование, оттуда идет снабжение. И до тех пор, пока Евросоюз стоит на ногах, Украина будет в состоянии продолжать наносить по нам удары, как на большую глубину, так и на поле боя.

Необходимо переносить боевые действия на территорию Европы. И одновременно с этим предпринимать усилия по обрушению европейской экономики. Дональд Трамп с подачи иранцев ввел моду на блокирование различных проливов.

Например, Дунай. Экономика девяти стран Евросоюза очень плотно завязана на Дунай. Там миллионы тонн грузов проводится через дельту Дуная. По Дунаю даже сугубо континентальные страны Европы имеют доступ к Мировому океану, соответственно, к морским перевозкам. Устье Дуная можно забросать минами — это одно направление.

Второе вариант — переносить боевые действия на территорию Прибалтики. За последнее время прибалты несколько раз пропускали украинские дроны через свою территорию для ударов по нефтяным терминалам Усть-Луги и Приморска. Логично, если в обратную сторону тем же самым маршрутом полетят наши «Герани». А дальше у прибалтов (и шире — у европейцев) встает вопрос, хотят ли они сбивать эти «Герани» над территорией Эстонии, Латвии, Литвы? Над чьими домами и за чей счет?

— По ходу конфликта ситуация в войне беспилотников постоянно склонялась то в одну, то в другую сторону. Насколько этот вопрос сейчас острый для нас?

— По дронам похожая ситуация, немного лучше, но похожая. У нас есть очень эффективное подразделение «Рубикон». Но, вместе с тем, годами не решается проблема отсутствия нормальных гексокоптеров и мультикоптеров при наличии у противника уже упоминаемых дронов «Баба-Яга» и «Вампир». Хотя это китайские агродроны, и закупить их в Китае вполне возможно.

У нас точно так же годами не решается проблема морских БЭКов. И ряд компетентных людей полагает, что это связано с тем, что на эти темы «сели» определенные структуры, которые просто рассматривают их, как свою кормушку. И больше туда никого не пускают.

Такое мнение есть. Я не знаю, насколько его можно подкрепить доказательствами или нельзя. Но злые языки говорят так. Из того, что мы можем наблюдать по открытым источникам и верифицированных данных, мы видим, что Россия очень ограничена. В единичных случаях применяет морские БЭКи, хотя у нас есть огромная потребность в них. Но применяются они эпизодически, в массовое и широкое применение это средство поражения мы не превратили.

Время от времени мы видим какие-то сообщения о том, что на фронте тяжелые мультикоптеры у нас присутствуют. Но, с другой стороны, есть зарекомендовавшие себя подразделения, которые просят на своих ресурсах продать им трофейные сбитые и восстановление украинские «Вампиры». Если бы в армии все было, то наверное бы наши ведущие специалисты по беспилотникам не занимались бы покупками сбитых и затрофееных вражеских БПЛА.

— Почему Украине удалось достичь этого преимущества?

— Преимущество противника в том, что он смог соединить это. Неважно, с помощью Запада или без нее. Но, по большому счёту, то, что происходит, это война России и Запада руками Украины. По мере того, как ВСУ стачиваются, тем сильнее на передний выходит непосредственно Запад.

Но это ничего не меняет. Преимущество противника в том, что он умеет соединить какое-то концептуальное видение ситуации, наличие ресурсов и наличие технических решений. И у них все это поступательно развивается. Это прекрасно видно по их дальнобойным дронам, которые до 2024 года откровенно в этом вопросе буксовали.

Это было видно по их развитию дронов на поле боя и по отлову живой силы, что у них продолжается. И здесь нужно понимать, что работа европейских фабрик по производству беспилотных систем продолжится. Курс на удушение российской экономики продолжится. Стратегические удары по нашей территории тоже будут продолжаться.

Ну а у нас все так, как есть. Поэтому какие-то отдельные решения Украины, они мало на что влияют. Ключевая проблема – это наша очень низкая способность к адаптации и созданию ответов на вызовы.

То есть наблюдаемая реальность, расходится с тем, что принято говорить официально. Это наша ключевая проблема. В жизни одно, а по бумажкам и официальным заявлениям — совсем другое.

И попробуй ты это совсем другое начать как-то особенно громко отстаивать, на тебя тут же найдется уголовная статья. Именно поэтому для России самый главный враг — это накопленные внутренние издержки и противоречия.

— Как, по вашему мнению такая ситуация смогла произойти на пятом году конфликта?

— Все потому, что общесистемные проблемы — это всегда чья-то кормушка. И очень часто оказывается, что это очень уважаемые люди, которых трогать нельзя. Очень влиятельные структуры, которых критиковать нельзя. Это очень большие дяди, которые «всегда правы», даже когда они не правы совсем.

Посмотреть, например, что даёт наша промышленность фронту в плане бронетехники. Всё становится на свои места, когда фронту предлагают какие-то совершенно недееспособные бронетранспортеры на базе БМП-3, в то время как нужно совсем другое.

Опять-таки промышленность дает фронту то, что заказывают профильные отделы из Минобороны. А точнее — та самая военная бюрократия, о которой в свое время очень много и ярко говорил Евгений Пригожин. Это все осталось на местах. И это наша самая большая проблема.

Если бы решения принимались даже не гениальные, не передовые, а просто обычные — на уровне ученика-троечника средней школы (то есть человека отчасти ленивого, не сильно интеллектуально подготовленного, но сообразительного и просто рационально адекватного), то ситуация давно была бы уже намного лучше. Мы бы уже давно шагнули за Днепр.

Но всё есть так, как есть. Руководство играет в свои геополитические пятимерные шашки, систематически топчась по головам, мнениям и интересам масс населения. На среднем уровне процветает принцип «мутки мутятся — деньги крутятся» с освоением всего, что может быть освоено. А на низовом уровне мы имеем то, что имеем.

На низовом уровне есть здравые соображения, есть понимание, что и как делать. Но там, как правило, ресурсов не очень много.